Не знаю, почему меня это так поразило. Дом, напоминавший лачугу, судя по виду, был скорее обитаем, нежели пуст. Это к тому же могло объяснить, почему Арнет прикрепил к двери плакат – этот жалкий листок бумаги. Возможно, приставу заплатили обитатели дома, чтобы не разошлись слухи о заражении, или он надеялся, что ему заплатят. Прицепить клочок бумаги для предупреждения чумы было равносильно тому, чтобы ничего не делать, его легко было сорвать, как это продемонстрировал олдермен. А может, приставом двигала жалость к людям в этой хибаре. Нанесение несмываемого красного креста, так же как и исполнение других распоряжений, обрекало их на заключение, из которого никто не мог надеяться выйти живым.

Как будто для того, чтобы подтвердить, что дом обитаем, олдермен Фарнаби повернулся к констеблю и, кивнув в сторону двери, спросил:

– Как их зовут?

– Тернбиллы, сэр.

– Число? – и, видя, что его не поняли, переспросил: – Сколько всего Тернбиллов?

Констебль посчитал по пальцам:

– Пять, шесть… нет, семь. И еще некий человек по имени Уоткинс.

– Там восемь Тернбиллов, – сказала женщина, стоявшая неподалеку от Абеля. Она держала за руку маленького мальчика.

Фарнаби посмотрел на говорившую.

– Она родила еще одного на Сретение.

– Он умер, – вмешался кто-то еще, на этот раз мужчина.

– Это было за два дома отсюда, – сказала женщина.

– Не важно, где это было или что случилось с младенцем, – ответил Фарнаби. – Итак, в отношении этого помещения, констебль: обеспечьте дверь висячим замком по всей форме. По прошествии сорока дней можете снять запоры. Ответственность за все возлагается на приход.