Пока мы шли к Доу-гейт, где, по мнению Бербеджа, жила вдова, из Абеля лился, ни на минуту не прекращаясь, поток оживленной болтовни – желанное лекарство для моего не очень веселого настроения. Несмотря на хорошую погоду, я не мог не чувствовать уныния. С точки зрения актера, существовали серьезные поводы для тревоги в эти первые месяцы 1603 года.

Коротко говоря, причины для уныния были следующие, в порядке возрастания важности:

Во-первых, приближался Великий пост. Это плохое время для людских желудков и еще худшее – для кошелька актеров. Наши представления ограничиваются или вообще запрещаются.

Во-вторых, ожидаемая в скором времени смерть королевы. Этот момент, как конец затянувшейся пьесы, уже давно предвидели, и вот он почти наступил. Это был вопрос нескольких недель. Королева Елизавета не была нашей покровительницей, но она была истинным другом театра и, в частности, труппы лорд-камергера. Никто не мог сказать, как отразится на нас ее уход из жизни, но вряд ли его последствия будут благоприятными.

В-третьих, надвигалось нечто гораздо более грозное, чем любые великопостные распоряжения или смерть одной женщины, какой бы великой она ни была. Надвигалась чума. Число умирающих было еще невелико, скорее слух, чем уверенность, ограниченный дальними пределами города, но любое увеличение в еженедельных списках умерших опасно для театра. Оно могло быть опасно и для наших жизней.

Учитывая все эти волнения, веселье Абеля Глейза было вполне сносно, хотя в другом человеке оно могло показаться утомительным. Он обладал талантом делать приятным все, за что ни брался. Так как время уже шло к полудню, а мы были голодны, Абель купил в лавочке миссис Холланд сладких пирожков, и мы ели их по пути в Доу-гейт – захудалый уголок на берегу реки, соседствующий, как ни странно, с величественными домами и улицами.