Доу-гейт показался мне не самым здоровым местом из тех, где можно закончить свои дни. Глейз обожал пикантные истории из театральной жизни, и я рассказал ему, что именно здесь умер человек по имени Роберт Грин. Грин в свое время прославился как писатель – что значит вообще не очень прославился, – но закончил свою жизнь в безвестности, вскоре после того, как публично высмеял молодого драматурга по имени Вильям Шекспир, назвав выходца из Уорикшира выскочкой – точнее, «выскочкой и. вороной, нарядившейся в перья сочинителя». Люди обошлись с памятью о Роберте Грине не лучше. Слишком много вина за всю жизнь и слишком много маринованной селедки в последние годы – вот что они говорили о Грине. Этот обветшалый район не вполне подходил для шута Вилла Кемпа, как и для планов на его возвращение, поскольку Кемп тоже рассорился со старыми друзьями, старшими членами «Слуг лорд-камергера». Может статься, он заполз в эту дыру для того, чтобы никогда больше не появиться снова. Подумать только – этот человек когда-то был одним из пайщиков «Глобуса»!

Мы по ошибке постучались в две или три двери, прежде чем попали к вдове. Хозяйка, казалось, не удивилась тому, что мы пришли к Кемпу, хотя не думаю, чтобы у него было много посетителей. Она резко вскинула руку в сторону коридора, одновременно выкрикнув имя шута. В ответ донесся хрип. Ориентируясь по звуку, Абель и я вошли в комнату, еще более крохотную, чем мое собственное жилище в Мертвецком тупике.

В каморке царил полумрак, и поначалу я не мог различить ничего, кроме фигуры, лежавшей на простой дощатой кровати. В комнате было небрежно заделанное грязное окно. Как выяснилось, даже когда мои глаза привыкли к тусклому освещению, больше и не на что было смотреть – только кровать и человек на ней. Кемп оказался небольшим человечком, с подвижным лицом, грубым и такого блеклого коричневого цвета, что оно напоминало старый грецкий орех. Его подбородок обрамляла косматая белая борода.